Неточные совпадения
Самгин не знал, но почему-то пошевелил бровями так, как будто о дяде Мише излишне
говорить; Гусаров оказался блудным сыном богатого подрядчика малярных и кровельных работ, от отца ушел еще будучи в шестом классе гимназии, учился в казанском институте ветеринарии, был изгнан со второго курса, служил приказчиком в богатом поместье Тамбовской губернии,
матросом на волжских пароходах, а теперь — без работы, но ему уже обещано место табельщика на заводе.
— По-озвольте, —
говорил широкоплечий
матрос впереди Самгина, — юридическая наука наша в лице Петражицкого…
— Нервы. Так вот: в Мариуполе,
говорит, вдова, купчиха, за матроса-негра замуж вышла, негр православие принял и в церкви, на левом клиросе, тенором поет.
— А меня, батенька, привезли на грузовике, да-да! Арестовали, черт возьми! Я
говорю: «Послушайте, это… это нарушение закона, я, депутат, неприкосновенен». Какой-то студентик, мозгляк, засмеялся: «А вот мы,
говорит, прикасаемся!» Не без юмора сказал, а? С ним —
матрос, эдакая, знаете, морда: «Неприкосновенный? — кричит. — А наши депутаты, которых в каторгу закатали, — прикосновенны?» Ну, что ему ответишь? Он же — мужик, он ничего не понимает…
Весь день на крейсере царило некое полупраздничное остолбенение; настроение было неслужебное, сбитое — под знаком любви, о которой
говорили везде — от салона до машинного трюма; а часовой минного отделения спросил проходящего
матроса: «Том, как ты женился?» — «Я поймал ее за юбку, когда она хотела выскочить от меня в окно», — сказал Том и гордо закрутил ус.
— Да, — сказал Атвуд, видя по улыбающимся лицам
матросов, что они приятно озадачены и не решаются
говорить. — Так вот в чем дело, капитан… Не нам, конечно, судить об этом. Как желаете, так и будет. Я поздравляю вас.
«Хуже литвы!» — слышу я,
говорит один
матрос.
Мы прошли около всех этих торговых зданий, пакгаузов, вошли немного на холм, к кустам, под тень пальм. «Ах, если б напиться!» —
говорили мы — но чего? Тут берег пустой и только что разработывается. К счастью, наши
матросы накупили себе ананасов и поделились с нами, вырезывая так искусно средину спиралью, что любому китайцу впору.
«Сволочь эти aceu!» (так называют
матросы англичан от употребляемого беспрестанно в английской речи — «I say» («Я
говорю, послушай»)).
Мы толпой стояли вокруг,
матросы теснились тут же, другие взобрались на ванты, все наблюдали, не обнаружит ли акула признаков жизни, но признаков не было. «Нет, уж кончено, —
говорили некоторые, — она вся изранена и издохла». Другие, напротив, сомневались и приводили примеры живучести акул, и именно, что они иногда, через три часа после мнимой смерти, судорожно откусывали руки и ноги неосторожным.
— «Ах ты, Господи! поди-ка посмотри ты, не увидишь ли?» —
говорил он кому-нибудь из
матрос.
Здешние народы, с которыми успели
поговорить, не знаю, на каком языке, наши
матросы, умеющие объясняться по-своему со всеми народами мира, называют себя орочаны, мангу, кекель.
Головнин прав,
говоря, что бывшим с ним в плену
матросам давали мало есть.
Не останавливаясь в Соутамтоне, я отправился в Крус. На пароходе, в отелях все
говорило о Гарибальди, о его приеме. Рассказывали отдельные анекдоты, как он вышел на палубу, опираясь на дюка Сутерландского, как, сходя в Коусе с парохода, когда
матросы выстроились, чтоб проводить его, Гарибальди пошел было, поклонившись, но вдруг остановился, подошел к
матросам и каждому подал руку, вместо того чтоб подать на водку.
Над нами загудело, завыло. Я уже знал, что это — пароход, и не испугался, а
матрос торопливо опустил меня на пол и бросился вон,
говоря...
— Надо потрудиться, Пахомушка, —
говорил он ему, — объезжай святую братию, повести, что в ночь на воскресенье будет раденье. В Коршунову прежде всего поезжай, позови
матроса Семенушку, оттоль в Порошино заверни к дьякону, потом к Дмитрию Осипычу, а от него в город к Кисловым поезжай. Постарайся приехать к ним засветло, а утром пораньше поезжай в Княж-Хабаров монастырь за Софронушкой.
Одного я боюсь, что под влиянием жужжания пуль, высовываясь из амбразуры, чтобы посмотреть неприятеля, вы ничего не увидите, а ежели увидите, то очень удивитесь, что этот белый каменистый вал, который так близко от вас и на котором вспыхивают белые дымки, этот-то белый вал и есть неприятель — он, как
говорят солдаты и
матросы.
—
Говори больше! — сказал первый: — намеднись тут же прилетела окаянная, двум
матросам ноги пооборвала, так не
говори лучше.
В первые минуты на забрызганном грязью лице его виден один испуг и какое-то притворное преждевременное выражение страдания, свойственное человеку в таком положении; но в то время, как ему приносят носилки, и он сам на здоровый бок ложится на них, вы замечаете, что выражение это сменяется выражением какой-то восторженности и высокой, невысказанной мысли: глаза горят, зубы сжимаются, голова с усилием поднимается выше, и в то время, как его поднимают, он останавливает носилки и с трудом, дрожащим голосом
говорит товарищам: «простите, братцы!», еще хочет сказать что-то, и видно, что хочет сказать что-то трогательное, но повторяет только еще раз: «простите, братцы!» В это время товарищ-матрос подходит к нему, надевает фуражку на голову, которую подставляет ему раненый, и спокойно, равнодушно, размахивая руками, возвращается к своему орудию.
— Это хозяйка моя, ваше благородие! — замечает вам
матрос с таким выражением, как будто извиняется за нее перед вами, как будто
говорит: «уж вы ее извините. Известно, бабье дело — глупые слова
говорит».
В это время к вам подходит женщина в сереньком полосатом платье, повязанная черным платком; она вмешивается в ваш разговор с
матросом и начинает рассказывать про него, про его страдания, про отчаянное положение, в котором он был четыре недели, про то, как, бывши ранен, остановил носилки, с тем чтобы посмотреть на залп нашей батареи, как великие князья
говорили с ним и пожаловали ему 25 рублей, и как он сказал им, что он опять хочет на бастион, с тем, чтобы учить молодых, ежели уже сам работать не может.
Говоря всё это одним духом, женщина эта смотрит то на вас, то на
матроса, который, отвернувшись и как будто не слушая ее, щиплет у себя на подушке корпию, и глаза ее блестят каким-то особенным восторгом.
Было странно и неловко слушать, что они сами о себе
говорят столь бесстыдно. Я знал, как
говорят о женщинах
матросы, солдаты, землекопы, я видел, что мужчины всегда хвастаются друг перед другом своей ловкостью в обманах женщин, выносливостью в сношениях с ними; я чувствовал, что они относятся к «бабам» враждебно, но почти всегда за рассказами мужчин о своих победах, вместе с хвастовством, звучало что-то, позволявшее мне думать, что в этих рассказах хвастовства и выдумки больше, чем правды.
— Вот все
говорят друг другу: не умеешь жить, — мужики,
матросы, тетка Матрена — сыну; а что надо уметь?
Придерживая меня за плечо, Смурый что-то
говорил помощнику капитана,
матросы разгоняли публику, и, когда все разошлись, повар спросил солдата...
Палубные пассажиры,
матросы, все люди
говорили о душе так же много и часто, как о земле, — работе, о хлебе и женщинах. Душа — десятое слово в речах простых людей, слово ходовое, как пятак. Мне не нравится, что слово это так прижилось на скользких языках людей, а когда мужики матерщинничают, злобно и ласково, поганя душу, — это бьет меня по сердцу.
Этот человек сразу и крепко привязал меня к себе; я смотрел на него с неизбывным удивлением, слушал, разинув рот. В нем было, как я думал, какое-то свое, крепкое знание жизни. Он всем
говорил «ты», смотрел на всех из-под мохнатых бровей одинаково прямо, независимо, и всех — капитана, буфетчика, важных пассажиров первого класса — как бы выравнивал в один ряд с самим собою, с
матросами, прислугой буфета и палубными пассажирами.
— Я его не забуду, —
говорил матрос.
— То-то оно и есть! — подтвердил Митрич и после минуты молчания прибавил, обращаясь ко всем: — давечь, в ночь, как рифы брали, боцман хотел было искровянить одного
матроса… Уже раз звезданул… А около ардимарин случись… Не моги,
говорит, Федотов, забижать
матроса, потому,
говорит, такой приказ капитанский вышел, чтобы рукам воли не давать.
Я уж не сомневался, что это пираты, и
говорю матросам: «Надо, друзья, их принять как следует.
Пьяный, вероятно, обиделся и, ни слова не
говоря, съездил по уху полисмена, повергнув почтенного блюстителя порядка в изумление, которым
матрос не преминул воспользоваться: он вырвался из крепкой руки полисмена и в минуту уже был на баркасе.
Одним словом, «не жизнь, а малина», как
говорили матросы.
«За что, —
говорит, — вы будете чаи распивать да разговоры разговаривать, когда
матрос на дождю мокнет…
Вы, —
говорит, — должны
матросу пример подать, а не то чтобы прохлаждаться»…
Через пять минут четыре
матроса уже сидели в отгороженном пространстве на палубе, около бака, и перед ними стояла ендова водки и чарка.
Матросы любопытно посматривали, что будет дальше. Некоторые выражали завистливые чувства и
говорили...
— Прощай, матушка Рассея! Прощай, родимая! —
говорили матросы.
— Эка благодать! —
говорили матросы, посматривая на остров.
Раз Первушин после обеда на берегу шепнул старшему офицеру, как будто в порыве откровенности, что Ашанин позволял себе неуважительно отозваться о нем; другой раз — будто Ашанин заснул на вахте; в третий раз
говорил, что Ашанин ищет дешевой популярности между
матросами и слишком фамильярничает с ними во вред дисциплине, — словом, изо всех сил своей мелкой злобной душонки старался очернить Володю в глазах старшего офицера.
Положим, их требования от него скромнее, их развлечения грубее: помотаться по городу и провести время в каком-нибудь кабачке за стаканом водки, но и это отвлечение от однообразной судовой жизни громадное удовольствие, не
говоря уже о том, что даже и беглое мимолетное знакомство с чужой стороной, с другими порядками и нравами, конечно, интересует
матросов и невольно производит впечатление, действуя развивающим образом.
— Служил, братцы, у нас на фрегате один матросик — Егорка Кирюшкин… Нечего
говорить,
матрос как есть форменный, первый, можно сказать,
матрос по своему делу… штыкболтным [
Матрос, который ходит на нок (оконечность реи) и вяжет угол паруса (штык-болт).] на фор-марса-pee и за гребным на капитанском вельботе был… Все понимали, что бесстрашный матросик: куда хочешь пошли — пойдет. Но только, скажу я вам, человек он был самый что ни на есть отчаянный… вроде как будто пропащий…
— Потерпи, братцы… —
говорит какой-то
матрос, точно надеясь, что его могут услыхать.
— А понял я в тех смыслах, что вовсе без всякого предела телесно обескураживать человека по новому закон-положению нельзя, хотя бы даже самого штафного
матроса. Положен, значит, предел, чтобы никого не доводить до отчаянности души, —
говорил Копчиков, видимо сам упиваясь цветами своего красноречия. — Получи законную препорцию и уходи. Мол, мерсите вам: больше препорции нет по закон-положению. Но самая главная, можно сказать, загвоздка нынче, что ежели ты что-нибудь свиноватил, так сейчас будут судом судить.
— Туда же… лезет! Оскорбил,
говорит,
матроса. Вы-то, господа, не забиждайте
матроса, а свой брат, небось, не забидит. Может, и крепостных имеет, живет в холе и трудов настоящих не знает, а учит. Ты поживи-ка на свете, послужи-ка как следовает, тогда посмотрим, как-то ты сам не вдаришь никого… Так, зря мелет! — закончил боцман и плюнул за борт.
— Рассея-матушка, братцы! — радостно
говорили матросы.
— Чудно что-то, братец ты мой, —
говорил он такому же старику,
матросу Артамонову, — право, чудно!
— Здравия желаем, вашескобродие! — громко и радостно отвечали
матросы, глядя на своего «голубя» теми веселыми взглядами, которые лучше слов
говорили о расположении
матросов к капитану.
Он то и дело подходил то к одной, то к другой кучке
матросов, слушал, что там
говорили, и, улыбаясь своей славной светлой улыбкой, замечал...
Среди
матросов было в это утро необыкновенное оживление. Разбившись на кучки, все
говорили о только что прочитанном приказе и обсуждали его на разные лады. Особенно горячо
говорили молодые
матросы, но среди стариков находилось и несколько скептиков, не вполне веривших в применение нового положения.
Через два дня все почти французы оправились и, одетые в русские матросские костюмы и пальто, выходили на палубу и скоро сделались большими приятелями наших
матросов, которые ухитрялись
говорить с французами на каком-то особенном жаргоне и, главное, понимать друг друга.
И, точно понимая, что «с водой шутить нельзя», как
говорит Бастрюков,
матросы, особенно старые, поют молитву сосредоточенные и серьезные, осеняя свои загорелые лица широкими крестами.